Войти * Регистрация
Донецкая народная республика
Луганская народная республика
} НОВОРОССИЯ

» » Дмитрий Ольшанский: О консерваторах и прогрессистах

Дмитрий Ольшанский: О консерваторах и прогрессистах



Дмитрий Ольшанский: О консерваторах и прогрессистах

... Начнём с того, что прогрессивная идея у нас – это предложение действовать, тогда как консервативная – не делать почти ничего.


Если ты – против тёмной, замшелой, отсталой России, – какой простор для бурной активности открывается перед тобой. Конечно, можно сказать, что этот простор грешит некоторым идиотизмом: махать ли фонариками во дворе, браться за руки на Садовом кольце, ходить со смешными плакатиками на площадь, фотографироваться в автозаках, пихаться с полицией, выдвигаться туда, куда тебя всё равно вряд ли выберут, а скорее и не допустят, произносить речи о страшном кремлёвском фашизме на эмигрантских конвентах и собирать деньги для тех, кого забрали за правду о тиранах, – всё это, если смотреть из окопа с другой стороны фронта, так себе развлечения.


Однако же человек так устроен, что он любит участие, пусть и дурацкое, намного больше, чем неучастие, хоть бы и сто раз мудрое. А что может предложить ему консерватор? Долгая пауза. Проблема в том, что русский патриотизм драматическим образом зависит от государства. Нам сложно представить себе, что значит вольный, но в то же время и сильный патриот – без чиновников, без справки из учреждений. А учреждения – они терпеть не могут, когда кто-то действует без приказа, что-то организует без целой горы согласований. И, значит, традиционный ответ на либеральную суету – это глухое молчание и угрюмая пассивность. Есть администрация, полиция, армия – казна большая и список длинный, – они и справятся, им видней. А если однажды не справятся? Ну что ж поделать.


Далее, сила либерализма – в надежде на лучшее. Человек прогрессивный считает – не смейтесь, но он действительно думает именно так, – что хорошие люди когда-нибудь выйдут все вместе на улицу, и они прогонят плохих людей, и заменят их на всех должностях, и где были взятки, интриги, жестокость и невежество, – там воцарятся свобода, уважение к личности, честность и гуманизм.


Консерватор в ответ может только кряхтеть от раздражённого недоумения. Ведь он отлично знает, что настоящие улучшения могут быть только медленными и почти незаметными, что на место одних негодяев и проходимцев приходят другие, ещё и похуже, и даже сам этот процесс смены одних на других – слишком часто оказывается таким травматическим, нет, трагическим, что отбивает всякую веру в полезность решительных перемен. А не угодно ли вспомнить про 1917 год? – говорит он. А не угодно ли вспомнить про 1991 год? – говорит он. А если разруха и голод, война и распад? – говорит он.


Но дело в том, что сама эта потребность в обновлении, эта надежда, что теперь скверно, а будет прекрасно, – она заложена в устройстве психики человека, и она родственна не только молодости, но и витальности, всей его жизненной силе, и требуется изрядная трезвость и стойкость, чтобы сопротивляться этому естественному порыву – мы сейчас всё разрушим и сочиним заново! – и в то же время не впасть в уныние, а то и в отчаяние.


Что хочет защитить консерватор? Глубоко несовершенный уклад, тот образ мира, где на каждом шагу – то канава, то яма, то жулик, то циник, и всюду творится какая-нибудь мелкая, надоевшая дрянь. И, вместо того, чтобы в священной ярости ополчиться на происходящее, он говорит скучным голосом: погодите. Потерпите. Не делайте слишком размашистых выводов. Пять раз подумайте, прежде чем рвать и резать.


Как это непривлекательно, не так ли? Как это занудно.


Далее, важное различие между теми и этими состоит в том, что либералы идут толпой, а консерваторы бродят в одиночестве, ну, редкими компаниями, если угодно.


Помимо веры в изменения и готовности действовать, это ещё одно манящее свойство прогрессивных идей: чувство общности.


Либерал не просто бежит делать добро – быстрое, лёгкое, солнечное, – он чувствует, что рядом с ним бегут его близкие товарищи и далёкие единомышленники, и улыбаются, и гордятся тем, что они заодно. Тут и московские интеллигенты, и провинциальные фанатики, и, главное, заграница, и европейская, и американская, где лучшие образцы человечества думают всё то же самое, и ненавидят того же Путина, плавно переходящего в Трампа, плавно переходящего в неопределённого, но от того не менее зловредного белого гетеросексуального мужчину, мстящего нам, таким милым и симпатичным, за своё мрачное и, к счастью, утраченное имперское господство.


И снова патриот-консерватор скажет: как это глупо и пошло!


Но стадное сознание, одновременно и восхищённое своей стадностью, – это такое же общее место антропологии, как и желание верить и делать.


А вот скептическое одиночество, горькая ирония, разного рода сомнения и поиск каких-то нехоженых троп, каких-то старых, забытых, но потому и прекрасных дорог, – это не то, что будет носить большинство. А хочется же бежать вместе со всеми.


Далее, либералы этаким рейдерским захватом – иначе не назовёшь – оккупировали будущее, присвоили его себе, и успешно делают вид, что любой, кто не идёт с ним в ногу – принадлежит только прошлому, а это прошлое – ясное дело, обречено.


Конечно, эта риторическая операция со временем – мошенничество, почти такое же, как и звонок из якобы службы безопасности Сбербанка, алё, скажите пин-код.


Потому что не всякое будущее сбывается.


Чтобы далеко не ходить, вспомним советские обещания – двадцатых ли, шестидесятых годов. Где тот коммунизм? Где та научно обоснованная, в тысячах томов доказанная историческая неизбежность, которая указывала на дверь собственности, рынку, религии, семье, и оправдывала любые жертвы, со всеми крутыми мерами против них, раз уж всё это ради будущего. Куда же оно делось?


Отменилось, только и всего.


Так может случиться и с нынешними либеральными утопиями – неважно, в смысле победы светлых сил именно в России, или же грандиозными планами насчёт царства трансгендеров и роботов во всём мире.


Но до тех пор, пока мы не знаем развязки очередного красочного сюжета с авансами всеобщего счастья, – удобно и выгодно им торговать, попутно высмеивая ценителей прошлого.


А они, эти ценители прошлого, – совершенно как бывший офицер, поп или купчиха в каком-нибудь страшном советском 1930 году, – могут оказаться в растерянности, не зная, на что надеяться и чего ждать.


Ведь консерватор, стремящийся сохранять и продлевать то, что ему дорого, – по определению не может никого звать в будущее с щенячьим восторгом, под горн и барабан. Он любит своё прошлое – разное, иногда очень противоречивое, но от того не менее ценное, – но у него нет готовых рецептов, как надо жить завтра.


А где-то рядом – это самое «завтра», хоть бы и вымышленное, громко и бойко продают.


И, наконец, самое грустное.


Современные деньги, больше того, вся экономическая машина – устроена сейчас таким образом, что либералу от её конструкции – одна выгода, а консерватору – сплошное огорчение.


Благополучие и прибыль в двадцать первом веке – это не просто мешок с монетами или купюрами, вырученными за продажу пирогов или сапогов. Купил, продал, сел, выпил.


Благополучие и прибыль – это только часть сложного пейзажа дальнейшей жизни того человека, который что-то имеет, и эта жизнь состоит из хождения валют, карточных систем, биржевых ожиданий, санкций, дальних оазисов шика и блеска, каких-то финансовых и потребительских волн, которые катятся к одному берегу, заграничному, а к другому, местному, – категорически не хотят.


Весь этот пейзаж – от образования для детей до яхты у причала, – склоняет удачно продавшего пироги с сапогами – жить всемирными, а не национальными интересами. Вкладывать в Лондон, а не в Челябинск.


И если раньше купец-богач мог тратить свой капитал и обустраивать свой дом где угодно, хоть бы и в родном селе – отсюда и возникал патриотический пафос, – то теперь из десяти купцов девять, сколько их не корми, а всё смотрят в лес, то есть в Лондон.


Хочешь успеха, красоты, моды, знаний, технологий, словом, жизни на широкую ногу и с высоким потолком – изволь соответствовать, изволь верить в царство трансгендеров, а то заблокируем тебе карту, арестуем яхту и аннулируем визу.


Казалось бы, пёс с ними – и живи дома. Но дома многие жить не хотят.


И в этом всемирном размахе нынешних денег, в этом кочевом всемогуществе, которое они обещают, в отличие от прежнего, оседлого, – великая либеральная сила.


Это были плохие новости. Но есть ли хорошие?


Пожалуй, хорошая новость одна.


В жизни человека – хоть и не каждого, – наступает момент, когда ему многое надоедает.


Он устаёт от жажды действия и участия – без осмысленного результата.


Он устаёт от веры в лучшее – когда понимает, чем всё кончается.


Он устаёт от чувства общности – если ему приедается щенячий восторг.


Он устаёт от культа будущего – ведь он неизбежно стареет.


Он устаёт даже от заграницы – после того, как везде проехал и всё повидал.


Тогда-то он и становится консерватором. Он становится патриотом своего небольшого и несовершенного, и принадлежащего скорее прошлому, и довольно одинокого – в лучшем случае, с немногими близкими, – мира.


Но этот мир уже атакован какой-нибудь новой, глупой и крикливой толпой.


  • Источник

Подпишитесь на нас в Яндекс.Дзен

Подписаться


17.02.2021

Похожие статьи:
Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.
вверх